Том 5. Повести и рассказы - Страница 90

— Письмо вашему превосходительству!

— Хорошо! — промолвил Опольев низковатым приятным голосом и, взяв в руки письмо, не спеша и аккуратно взрезал конверт ножом слоновой кости.

Брезгливая улыбка слегка искривила его губы, когда он читал письмо брата. Он отложил письмо, пожал плечами и снова принялся за работу.

Однако минуту спустя его превосходительство подавил пуговку электрического звонка и, когда явился Егор, спросил:

— Кто принес это письмо?

— Не могу знать. Швейцар подал.

— Узнайте.

Егор скоро вернулся и доложил, что письмо подал какой-то очень скверно одетый господин и…

Камердинер, видимо, затруднялся продолжать.

— И что же?..

— Он назвался…

— Ну, говорите же, кем он назвался? — нетерпеливо допрашивал Опольев.

— Дальним родственником вашего превосходительства, — словно бы извиняясь, что обязан передать такое неправдоподобное известие, проговорил Егор и даже позволил себе улыбнуться.

«По крайней мере имел стыд не назваться братом!» — облегченно подумал его превосходительство.

И сказал:

— Позовите сюда швейцара.

Когда швейцар явился, Опольев тихим, ровным и спокойным тоном, каким всегда говорил с прислугой, произнес:

— Если господин, который принес утром письмо, придет еще когда-нибудь, не принимайте от него писем и никогда не пускайте его. Поняли?

— Понял, ваше превосходительство.

— Можете идти.

Швейцар повернулся почти по-военному и исчез.

Его превосходительство вновь принялся за работу.

Часа через полтора он поднялся с кресла, слегка перегнулся, расправил свою уставшую спину и, взяв со стола письмо, легкой, молодцеватой походкой, чуть-чуть перекачиваясь, прошел через ряд комнат в столовую.

Там за чайным столом сидела жена Опольева, полноватая, довольно красивая еще блондинка, в кольцах на пухлых белых руках, с пышным бюстом и туго перетянутой тальей, и молоденькая девушка в черном шерстяном платье, свежая худенькая брюнетка с одним из тех лиц, которые не столько красивы, сколько привлекательны. Особенно привлекательны были эти большие темно-серые глаза, опушенные длинными ресницами, ясные, детски-доверчивые и в то же время будто пугливые.

— Здравствуй, Anette! Здравствуй, Ниночка! — приветствовал своих Опольев.

И его серьезное, строгое лицо прояснилось ласковой улыбкой, и ровный, несколько монотонный голос его зазвучал мягкими звуками.

Он поцеловал благоухающую руку жены, горячо поцеловал дочь и присел к столу.

— Ну что, хороша была вчера опера? Тебе понравилась, Нина?

— Очень, папа.

— Музыка или певцы?

— Музыка…

— И я вчера хотел попасть в театр, да заседание комиссии затянулось… На вот, прочитай-ка это письмо, Anette, — вдруг, хмурясь, проговорил Опольев, передавая письмо жене…

— А все-таки жаль! — слегка певучим голосом протянула жена, окончив чтение письма.

— А мне нисколько не жаль! — резко и докторально ответил Опольев, видимо недовольный мнением жены. — Совсем не жаль! Человек, который дошел до положения скота, нисколько не заслуживает моего сожаления, хотя бы он был и близкий мой родственник. Нисколько! И я не понимаю этих уз крови, совсем не понимаю и не чувствую их. Коль скоро человек опозорил и себя и всю семью так, как вот этот господин (его превосходительство указал пальцем на письмо, лежавшее около Анны Павловны), то нечего и рассчитывать на какие-то узы… Мне не денег жаль… какие-нибудь двадцать рублей не беда бросить… но принцип… понимаешь ли, принцип…

— Но, послушай… ведь он обращается к тебе в первый раз после того, как ты — помнишь — так круто отнесся к нему… И, наконец, ведь он не для себя, а для какого-то мальчика…

— Ты веришь… этому мальчику? — засмеялся тихим жестким смехом Опольев. — Ну, милая, ты довольно легковерна… Ему на пьянство надо, вот для чего… Помилуй, человек неглупый, который после своего падения мог бы как-нибудь устроиться… жить честным трудом… работать, как все мы работаем, дошел до того, что по вечерам останавливает прохожих и просит подаяния…

— Неужели это правда?.. Мне говорила Marie, но я не поверила…

— К сожалению, правда… И ты хочешь, чтоб я таким помогал?.. Да я готов помочь всякому чужому, но сколько-нибудь порядочному человеку, но только не этому пропойце… Никогда! Дай ему раз, он повадится… Эти люди наглы и лживы… Покойный батюшка недаром его проклял — а отец был твердых правил человек! И я не хочу его знать… Черт с ним… Пусть пропадает… Такие люди не нужны обществу…

— Он сам приходил? — спросила жена, восхищенная убедительными, красноречивыми словами мужа и его умом.

— Вообрази… имел наглость прийти сам… Еще слава богу пощадил… назвался только дальним родственником… Я приказал швейцару никогда больше его не пускать и не принимать никаких писем! — заключил Опольев…

Молодая девушка, слышавшая что-то смутно о «погибшем дяде», внимала жестоким словам любимого отца с каким-то невольным чувством сомнения и, вся притихшая, как-то пугливо взглядывала на него.

— Ну, однако, мне пора в министерство… До свидания, милые! — промолвил Опольев и, сделав прощальный жест, вышел…

— Мама! Позволь мне прочитать это письмо… Можно?

Мать передала молодой девушке письмо.

Та прочитала его и сказала:

— Мама! Папа ошибается… Так не пишут обманщики. Дядя наверное просит не для себя, а для мальчика… Грешно не помочь! — прибавила девушка, и лицо ее подернулось тихою грустью.

— Ты слышала, что папа говорил?